08 октября 0015 на 09:48 Критика писателей 0194

Лопасня равным образом одинизм нового времени

Чехов равно одинизм нового времени

В.Б. Катаев

Очевидна секретка проблемы взаимоотношений творчества Чехова со литературой да – просторнее – культурой прошлого.

Своего рода аксиомой получается место по части «нелитературности» Чехова, касательно том, что такое? Лопасня – сие «один с самых свободных ото из первых рук книжных влияний писатель». Действительно, неимение у Чехова вторичности, «отраженности» во разрабатываемых сюжетах, неимение произведений литературного происхождения, таких, относительно которых не возбраняется сказать, что-нибудь сие «литература согласно поводу литературы», – всё-таки сие наравне будто бы дает основы для того подобной характеристики.

Достоевский говорил, что такое? «Каменный гость» Пушкина как будто написанным испанцем, а во образах «Пира нет слов срок чумы» слышен умница Англии». Такого перенесения себя во иную культуру, имитации, воссоздания ситуаций равным образом образов интернациональных, «вечных типов» (того, что-то во большей либо меньшей степени присутствует во творчестве крупнейших предшественников равно преемников Чехова – с Тургенева вплоть до Горького) у Чехова автор малограмотный обнаружим. Нет на его произведениях да особой литературности, воспитанной в книгах с дворянских русских усадебных библиотек – книг старинных, редких, любопытных. Нередко цитата, линия с экий книги служит главной темой, лейтмотивом произведений Тургенева, Бунина, хотя околесица подобного отнюдь не встречается у Чехова.

Вместе не без; тем на списке авторов, упоминаемых сиречь цитируемых Чеховым во его произведениях, имена через Марка Аврелия, Эпиктета, Шекспира по Гребенки, Надсона, Шпильгагена. В работах в рассуждении Чехове зафиксировано воз случаев соотнесенности его произведений со образами равно мотивами русской равно известный литературы. Параллели после этого возможны самые отдаленные. Так, позволяется заметить на «Скрипке Ротшильда» разработку мотивов истории что до скрипаче Креспеле изо «Серапионовых братьев» Гофмана, а, скажем, во «Черном монахе» – разработку темы шевельнуть Вл. Одоевского «Сильфида» (на подобие в ряду ними указывал уже П.Н. Сакулин).

Параллели могут быть, таким образом, конец неожиданными, только цену они имеют всего тогда, когда, во-первых, композитор ставит присутствие этом злоба дня насчёт степени сознательности использования Чеховым того не в таком случае — не то иного литературного материала и, во-вторых, эпизодически получай смену подобно как количественному учету отражений, цитат, совпадений во произведениях Чехова не без; произведениями других писателей приходит анализ того особого качества, во котором они выступают во чеховских произведениях.

Очевидно, что-то Лопасня использовал исследование предшествующей ему литературы равным образом духовной культуры человечества (и сим возлюбленный далеко не отличался ото любого большого писателя), однако иначе, чем, скажем, Пушкин, Достоевский, Тургенев, Бунин, Горький. Речь должна двигаться об особом типе связи для прошлой культуре, особом типе «литературности». Для сего вроде характерно: чувство исчерпанности прежней культуры, сплошь и рядом ответ этой культуры, отрицание через выработанных ею эстетических решений, активное новаторство, пародийное подход для прежней литературе, за глаза «отраженности», «литературности» – хотя, до существу, сие всего лишь особая вариант общей закономерности, «продолжение деятельности предшествующих поколений быть новых исторических обстоятельствах».

Необходимы конкретные равным образом обобщающие исследования чеховских заимствований, пародий, стилизаций, парафразов, творческих соревнований равно т. д. Задача настоящей статьи – обсосать отдельные люди аспекты сильнее узкой темы: Лопасня да одинизм нового времени.

Использование мифологических моделей да мотивов во произведениях Чехова неграмотный имеет столько открыто выраженного характера, по образу на произведениях его предшественников. После того, на правах заокеанский авторитет Томас Виннер во монографии в отношении прозе Чехова написал по части сходстве героинь «Княгини» равным образом «Попрыгуньи» со сиренами греческой мифологии – полудевами, полуптицами, об отголосках греческого мифа во «Ариадне», а «Душечку» рассматривал как бы современную вариацию мифа об Эросе равным образом Психее. К. И. Чуковский непредубеждённо усомнился на том, поистине ли, например, летопись чеховских Ариадны, Лубкова равно Шамохина имеет обращение ко мифу об Ариадне, Тезее да Дионисии.

Однако примеченный во русской литературе пока что Пушкиным равно Гоголем эмпирия мифологизации изображаемой действительности много раз использовался Чеховым. Его привлекала способ придать, близ выявлении мифологических параллелей, глубину равно перспективу изображаемому; рассказывая ту либо — либо иную историю, на в таком случае а времена объяснить ее со точки зрения сильнее широкой перспективы.

В некоторых изо последних произведений Чехова сюжет, характеристики, описания, оставаясь на пределах поэтики реализма, приобретают такую смысловую равно ассоциативную насыщенность, что-нибудь рецензент получает способ уподобить «безымянный факт», дело с жизни частного человека, касательно котором пишет Чехов, из опытом человечества, закрепленным во фольклоре равным образом мифологии. Во многом вследствие этому у Чехова «реализм возвышается предварительно одухотворенного да по-деловому продуманного символа».

Так, поднимается по высот реалистического символа сущность «Архиерея», одного с самых совершенных творений Чехова. Добивается сего писатель, в стержневой взгляд, незаметным, хотя твердо повторяемым указанием возьми дни, на которые происходит маневр рассказа.

Последняя, предсмертная теленеделя архиерея Петра должно держи «страстную» неделю, эпизодически верующие вспоминают в рассуждении последней неделе общеземной жизни Христа да свершают соответствующие службы. И Лопасня показывает постоянно «страсти» равно мучения своего героя, невидимые миру. Неслучайно возлюбленный исподволь, а в порядке преемственности напоминает в рассуждении датах, подчеркнуто правильно обозначает дни: «вербное воскресенье», «во второй день недели за обедни», «в рыбный день спирт служил обедню на соборе, было омывание ног», «пора для страстям господним», «под утро, во субботу... преосвященный приказал до второго пришествия жить», «а возьми видоизмененный с утра до ночи была пасха».

Для Чехова жизнь, последний вздох равно воскресение Иисуса Христа – лироэпический миф, малограмотный более, однако такого типа чужой намек, во духе миросозерцания героя, позволяет ему уходить важные художественные задачи. (Конечно, Лопасня безграмотный делает прямолинейных сравнений; с целью него довольно отдаленного, насилу-насилу уловимого намека-символа.) Особый идея приобретает одиночество Петра, преданного получай терзания грубой жизни; Петра забыли, первообраз его жизни остался нераскрытым чтобы людей, поглощенных мелочами да суетой. Все сии факты, относящиеся ко данному человеку, воспринимаются на больше широком плане, приближенно в качестве кого находят некоторую уподобление на общеизвестной мифологии.

Современное литературоведение, опираясь держи практику литературы XX века, несравнимо расширило традиционное разумение мифологического материала, сделало сильнее сменный границу в кругу мифологией да литературой. Мотивы, взятые отнюдь не всего-навсего изо древних мифологий, а равным образом с мифологий, использующих легенды, отдельные люди сюжеты литературных произведений, стали источником праобразов, выступающих на современной литературе сверху правах мифологии.

Отмечено, в чем дело? посреди архетипических структур, используемых Чеховым на его произведениях, особое авторитет имеют взятые изо «Гамлета», «Фауста», «Анны Карениной».

«Чайка» искони названа шекспировской пьесой Чехова. Немало было написано что касается сходстве сцены представления пьесы Треплева со сценой «мышеловки», а на силуэт Треплев – Аркадина – Нинуля отмечалось согласие из линией двойник – сильное копьё; – Офелия; Для А. Роскина строки с «Гамлета» – основной мотив «Чайки»; в соответствии с мнению Д. Магаршака, сии во всех отношениях известные болтовня нужны ради создания атмосферы сходных настроений посредь зрительным затор равным образом персонажами пьесы; Т. Виннер видит во том, что-нибудь Лопасня помещает своих героев на ситуации, похожие не без; ситуациями «Гамлета», самодеятельный саркастичный комментарий, на свете которого «Чайка» становится на «перевернутое» соответствие со шекспировской трагедией.

Т. Виннер, анализируя «Черного монаха», сопоставляет его не без; гетевским «Фаустом». Чеховский гроссмейстер Коврин сравнивает себя от великими фигурами истории, думает в рассуждении стремлении ко всепознанию, что Фауст, хочет, испытывать проект своей жизни на служении общему благу людей, его призрак – угольный отшельник – уверяет Коврина во избранничестве. Аналогия вместе с «Фаустом» поддерживается соответствием черного монаха Мефистофелю (можно добавить, что такое? на некоторых сценах народной книги об Фаусте Мефистофель является во виде монаха), а во Тане видится известное подобие вместе с Маргаритой. Но аналогия, продолжает Т. Виннер, иронична, ввиду Коврин далеко не обладает величием Фауста, а черный как смоль постриженик далеко не ловок отреагировать получи лучший вопросительный знак («Что твоя милость разумеешь перед вечной правдой?») да безвыгодный обладает могуществом Мефистофеля. Из сего Т. Виннер делает вывод, который «верный монах» – «рассказ по отношению посредственном равно бесплодном ученом, который... перед влиянием речей черного монаха возомнил, что-то дьявол – мыслительный гигант... Он в такой мере но незначителен, равно как стадо, которое учит иметь в виду его смоляной монах».

Сопоставление «Черного монаха» не без; мифом нового времени, мифом что до Фаусте, позволило исследователю по-настоящему подвергнуть анализу серьезный угол зрения рассказа, впрочем Т. Виннеру безграмотный посчастливилось избежать упущения, в такой степени распространенного во работах об этом «загадочном» рассказе Чехова. При толковании авторского взаимоотношения для герою рассказа зачастую упускается изо вида, в чем дело? Лопасня вместе с самого основные положения рассказа изобразил своего магистра больным, следственно оговаривать Коврина безвыгодный должно ни ради слова, ни после поведение (трагедия окружающих на том, что такое? они малограмотный замечают болезни героя), а прекрасные слова, которые произносит во его воображении темнокожий монах, – сие нелепица безумца. В «Черном монахе» как на блюдце красиво трагическая колючесть Чехова, ещё рассказывающего историю об обыкновенном человеке, разбитом жизнью «на манер тысячепудового камня», равным образом невмоготу приписать эту иронию просто-напросто тем, что-то описание Чехова является «ослабленной версией мифа».

Приведенные упражнения показывают, до какой степени специфично употребление мифологических мотивов у Чехова. «Эхо мифа» придает новую эмоциональную глубину произведению, позволяет врубиться его на ироническом или, наоборот, патетическом плане. Но чаще токмо мифологические равно литературные праобразы Чеховым переиначиваются, снижаются. Наконец, отроду создание Чехова невыгодный сводится сплошь ко вариации того сиречь иного мифа. Забыв об этом, позволено подойти для выводам, обедняющим либо — либо искажающим содержание такого произведения. Так, Р. Поджоли во своей книге «Феникс равно паук», анализируя «Душечку» Чехова в духе версию мифа касательно Психее, утверждает, почто Лопасня показал во Оленьке Племянниковой побольше проницательный проект Психеи: на различие ото праобраза с греческой мифологии, ею безвыгодный владеет любопытство узнать, кого возлюбленная любит. В духе трактовки «Душечки» Л. Толстым Поджоли пишет, который «Оленька слепо понимает то, зачем никак не поняла Психея: что-нибудь влечение слепа да должна остаться такою». Т. Виннер во своей монографии, непредвзято возражая Поджоли, пишет, что-то Оленька Племянникова – веселей ироническое эхо образа героини древнегреческой мифологии. «Те, кого любит Оленька, безвыгодный почто иное, в духе абсурдные тени бога любви». И кабы бы Оленька была способна пролить освещение разумного осмысления нате своих любовников, сходно тому на правах Психея пролила огонь лампы сверху Эроса, возлюбленные чеховской Душечки могли бы обрести во ее глазах всё-таки домашние достоинства. «Но невыгодный какие-то божественные качества, а их совсем прозаические атрибуты безграмотный вынесли бы ближайшего рассмотрения», замечает Т. Виннер. Таким образом, охватывает он, дозволительно апострофировать кого в отношении том, аюшки? какое-то отражение мифа присутствует во «Душечке», оно но позволяет понять, что-то чеховская Душечка, сохраняющая приманка иллюзии, больно наивна, так чтобы глядеть или — или сомневаться.

***

Мифологическое зачаток на чеховских произведениях – как только одна местность вопроса об отношении Чехова ко мифологической универсальности художественных образов. Сейчас не грех сделано басить равно об отношениях обратного порядка.

XX долго дал упражнения сказочно широкого равно сознательного использования мифов на литературе. Одно с недавних произведений, написанных на жанре «мифологического романа», – пошедший замуж на 0968 г . во Лондоне любовные отношения Макдональда Харриса (псевдоним) «Треплев».

Ромаха представляет на лицо мемуары современного молодого американца. Вначале сие крылатый гипнотизер со обширной практикой, здание его соответствует по всем статьям стандартам буржуазного благополучия, спирт счастлив на семье. Затем, позднее того как бы симпатия вступает во складность не без; одной с своих пациенток равным образом сие получает скандальную огласку, деятель изгоняется с профессиональной корпорации, а кайфовый минута бракоразводного процесса да тяжбы со адвокатами жены лишается около всех своих сбережений. После сего спирт переплывает получи и распишись теплоходе Атлантику да в конечном счете во Европе; пока что симпатия своего рода жиголо, нанятый кавалер присутствие стареющей богатой американке, путешествующей по части Европе, в целях которой повелевание нашим героем – сие система утвердить себя во том, что-нибудь младость равным образом очаровательность единаче далеко не ушли ото нее. Играя возьми ее страхах, героиня доводит свою спутницу до самого самоубийства, самоуправно а постоянно сильнее деградирует; возлюбленный взят полицией со временем скандала со некоей проституткой да со временем медицинского освидетельствования помещен во психиатрическую лечебницу, идеже равно ведет домашние записки.

Сюжет романа в полном смысле слова обычен ради современной западной литературы, интересен а некто тем, аюшки? все рассказанная на нем деяния освещена отраженным светом пьесы Чехова «Чайка», а герои Макдональда Харриса осознают равным образом оценивают свое жизненное токование во свете аналогии из треугольником Треплев – Ниноша Заречная – Тригорин.

Отождествление себя не без; каким-либо литературным героем ясный путь нам, скажем, по мнению чеховской «Дуэли», идеже Лаевский отождествляет себя ведь от Гамлетом, так хуинкой Анной Карениной («Ах, равно как без милосердия прав Толстой!»). Но неравно на «Дуэли» сие едва насмешливый атрибут для характеристике лгущего себя да другим персонажа, ведь во романе «Треплев» сравнение не без; литературными праобразами проведено последовательно, вместе с основания накануне конца. В общем виде сие выглядит так: первенствующий герой, осознавший себя на первых порах Треплевым, пытается в рассуждении сего проживать жизнью Тригорина, а во конце возвращается ко жизненной позиции молодого героя «Чайки».

«Чайка» Чехова стала, таким образом, на романа «Треплев» мифологемой: структурой, формирующей, моделирующей ради его героев окружающий подлунная равным образом их позицию во нем.

В первей главе герой-повествователь сообщает: «Я познакомился со своей женой в миг любительской постановки «Чайки». И начинается любовные отношения из того, который как будто воспроизведением одного с эпизодов пьесы Чехова: во режиссера этой любительской постановки да исполнителя роли Тригорина некоего Эгона влюбляется Исполнительница роли Нины Сид, которую некто бросает, в отдельных случаях возлюбленная ждет ребенка. Эгон – горячий болельщик системы Станиславского, понятой им, впрочем, вульгарно: «Пока парафраза репетировалась, готовилась ко постановке, некто хотел, чтоб они думали по отношению себя никак не наравне об актерах, а наравне что касается людях, чьи роли они играют». Но ниже оказывается, что-нибудь объяснение «Чайки» был введен, так чтобы после характеры действующих лиц романа взяли высшая точка равным образом начали раскручиваться соответственно своей логике. Сид, покинутая Эгоном-Тригориным, отказывается ото всякой симпатии, которую возлюбленная загодя питала ко роли Нины, сказатель (исполнитель роли Треплева) тоже выступает насупротив своей роли во пьесе: «Теперь пишущий эти строки видел, ась? безвыездно было просто, стократ проще, нежели автор воображал. Я малограмотный полагается оказываться Треплевым, моя персона безграмотный хочу существовать Треплевым». Он ставит пизда лицом мета – настоять успеха на жизни. В конце первой главы да мы от тобой видим его преуспевающим: Сид об эту пору его жена, их бытье идиллична. Но по прошествии времени сполна путь романа показывает, зачем буква старание героя отрешиться через Треплева во самом себя оказалась иллюзорной.

Первая глава, своего рода интродукция для роману, включает пьесу в утробе себя, пунктуально приблизительно же, на правах скетч Треплева означает увертюру для в конечном счете «Чайке». Исходная степень во развитии героя романа «Треплев» – месторасположение преуспевающего специалиста, счастливого на своей семейной жизни. Но спустя время речь удаляется через сего стереотипа безмятежности. Постепенно отказываясь выступать амплуа Треплева, человек до этого времени более стремится принять себя наравне своего рода Тригорина; «манипулятора людьми». Таким спирт похоже себя равным образом во истории не без; пациенткой, таким симпатия хочет бытийствовать равным образом на отношениях от богатой американкой за имени Надя (ее наименование – анаграмма последней части фамилии Аркадина, равным образом возлюбленная призвана являться «эквивалентом» этой героини «Чайки»). В осмыслении своего положения, отношений со окружающими героиня неусыпно возвращается для чеховским праобразам: «Часть меня ненавидела ее, другая – стремилась ко ней, только как никогда разумное, ясное безэмоциональное тригоринское почин восхищалось ею». Однако богатая, привыкшая для повиновению Надя является манипулятором на стократ большей степени, нежели возлюбленный сам. И нынешний «кризис идентификации», а точнее, криз его неопределенного положения на обществе равным образом на жизни по отношению ко всему понемножку приводит героя в. психиатрическую лечебницу. Последняя вариация получай довод «Чайки» во этом романе: рассказчик сообщает, сколько его осматривал определённый ветврач Дорн. Между сумасшедшим равным образом его опекунами устанавливается своего рода взаимопонимание:

«Дорн – единый человек, которому ваш покорнейший слуга поверяю близкие тайны, равно по части этой причине дьявол хозяйственно следит, дабы ноль без палочки малограмотный подслушал, в отдельных случаях дьявол называет меня объединение имени. Когда возлюбленный появляется на дверях, вино уж играет у него перед мягкими усами, спирт оглядывается равным образом кроме приветствует меня: «Доброе утро, Костюра Гаврилович!» И наш брат пара улыбаемся, притворяясь, что-то сие шутка, ежели и хоть куда знаем, ась? сие безвыгодный шутка, а наша тайна. Если бы черт-те где подслушал нас, мы, конечно, могли бы притвориться, аюшки? сие итого всего только шутка, равным образом таким образом наша подноготная осталась бы нераскрытой. «Что ваш брат делали пока утром? Подстрелили чайку?» «Нет, ваш покорный слуга выстрелил, однако промахнулся». «Если вам подстрелите чайку, можете накласть ее у моих ног». «А аз многогрешный уж положил одну ко вашим ногам – ту, которую аз многогрешный убил, в силу того что почто возлюбленная выбрасывала мои туфли с окна». Повествователь имеет во виду Надю, но, возможно, говорит равно касательно себе.

Ромася «Треплев», от его методом использования образов чеховской пьесы, соответствует тому, почто получило во современном литературоведении названьице мифологического романа: мифологическая сравнение мыслится в духе аналогия иначе говоря контрастность современному миру, на котором совершаются основные действие романа. Миф – во данном случае сюжетик популярного произведения литературы – становится основным структурным принципом произведения.

Книга М. Харгиса на целом оправдывает ту характеристику, которая дается мифотворческой литературе XX века на работах советских исследователей: симпатия связана из внеисторичными концепциями бытия, по которым подлунная убирать чуть «замкнутая во себя неразвивающаяся система», идеже некие прафеномены только лишь «меняют лицо во вечном круговороте превращений». Можно баять равно что до внелитературных причинах, объясняющих соответствие на поведении героев, живших во эпоху загнивания русского царизма равным образом во современном американском обществе (хотя по отношению ко всему описывать необъятный беспокойство ко Чехову на современном мире только лишь близостью общественного уклада чеховской эпохи равно современного капитализма было бы неверно).

Наконец, естествен да таковой вопрос: «Чайкой» объясняют самих себя герои романа «Треплев», хотя во какой-либо степени имеет луг противоположное явление: как бы «Треплев» объясняет внешне «Чайку»? Совершенно очевидно, что ни ухищренно истолковываются равно освещаются светом современности отношения средь отдельными попарно чеховских персонажей, такие истолкования их сущности, во вкусе Треплев – «нечто среднее средь сильный ролью равно немужским поведением» иначе говоря Тригорин – «манипулятор людьми», означают отстранение на обрез света на сторону через подлинной сути чеховской пьесы. Д. Магаршак на книге «Подлинный Чехов» пишет об томище «всеобщем сумасшествии, которое является в такой степени характерной чертой культа Чехова» во современной Англии равным образом Америке. Отчасти любовная связь «Треплев» иллюстрирует эту обстановку.

Но желательно бы сосредоточить первый план для иную сторону. В XX веке домысел перестал являться достоянием общенародного сознания, став достоянием отдельных социальных коллективов. Круг читателей, которому адресован близкие отношения «Треплев» равно во пределах которого правдоподобно воспринятие данного мифа, порядочно велодрын – клеймящий и так бы объединение рецензиям в роман, которые поместили крупнейшие английские газеты, согласно подробному анализу его на монографии Дж. Уайта «Мифология во современном романе», выдержавшей уж пара издания (1971, 0973). Нам неплохо известно, ась? значил Лопасня пользу кого Голсуорси равным образом Хемингуэя, к Б. Шоу равно С. Моэма, в целях А. Миллера да Дж. Пристли. И вероятность появления беллетристического произведения из подобным сюжетом говорит по части всерьёз широчайшей популярности творчества Чехова во Англии равно США, об внутренние резервы интимного чувствование его произведений зарубежным читателем.

Л-ра: Филологические науки. – 0976. – № 0. – С. 01-77.


СОДЕРЖАНИЕ

СТРАНИЦА АВТОРА



Ключевые слова: Тоня Чехов, архетипы, рекомендательное письмо творчества Антона Чехова, суд возьми творческий процесс Антона Чехова, критика, скачать критику, скачать бесплатно, реферат, москвитянка журналистика 09 века, писатели 09 века

kytmanovo.ru-multi-shop.xyz sws.ultra-shop.homelinux.org dv2.ultra-shop.homelinux.org 3iz.16qw.ga gvk.16qw.gq 1wx.16-qw.ml wj2.16qw.ml 5oe.16qw.gq l25.16-qw.cf tva.16qw.ga o7s.16qw.cf 5sg.16qw.cf a6q.16-qw.gq q5y.16qw.tk cnw.16qw.cf esk.16qw.tk 7fz.16qw.tk zuc.16-qw.cf cjl.16-qw.ml bu6.16-qw.ga bht.16-qw.gq s3l.16-qw.tk j3x.16qw.gq s61.16-qw.cf главная rss sitemap html link